Когда в наших сервизах была супница…

Возможно, вы помните, что в 60-х и 70-х годах на каждом столе была супница? Трогательные воспоминания о прошедшем времени, а вместе с ним и то, что было неразрывно связано с той эпохой, вышло из употребления. Но в памяти хранится много.

Когда в наших наборах была супница…

На последних кадрах рассказа «Москва слезам не верит» я наблюдаю, как Алентова наливает суп из миски в Баталове. Бывает на кухне.

Женщина, ответственный работник, который не умеет готовить! И вдруг супница. Я шепчу себе: «Я так не думаю».

Подумал. К сотне граммов тутового вздоха. Я пью. Сижу на стуле. С грустью смотрю на клавиатуру.

Может быть, помните, в 60-х и 70-х годах на каждом столе была супница.

У нас был чешский сервис на 12 человек, с такими нежными желтыми цветами и зелеными и золотыми листьями. Родители поженились в шестидесяти шести и сразу купили. Да, и, конечно же, в этом чешском сервизе была супница. А еще, кстати, была масленка с крышкой, салатницы, тарелка и разные подливки.

Мама вообще сразу поменяла всю семью в отцовском доме. Папа был на тридцать шесть лет старше мамы. Но победила молодежь.

Когда в наших наборах была супница…

Фото: Андрей Бугайский

Он выбросил старую мебель. В печку пошел старый дореволюционный набор гаек. Я нашел только один из его обеденных столов на ножках в форме львиных голов. Но стол пылялся на крыльце в деревне. Никто больше не воспринимал его всерьез. На нем в августе убирали грибы, а в остальное время накапливали всяческий мусор. К сожалению, львы прожили свои дни на развалинах страны.

И купили новую мебель для квартиры в городе. Полированный. Это было, знаете ли, гордо произносится: «Блестящая мебель!»

Купили блестящую секретаршу (елочные палочки, современные дети такого слова уже не знают). То есть это был книжный шкаф с раздвижными стеклянными дверцами. За дверями стояла классика, в основном в виде произведений, собранных в несколько томов. Поначалу, помню, меня там обрадовали Алексей Толстой и Вальтер Скотт. Позже я нашел там Хэма и Джека Лондона.

А потом открылась деревянная дверь, образуя стол для работы. Фактически, его называли «секретарем».

Папа держал за этой дверью черно-хромированный андервуд, а вечером копировал на нем свои стихи и отчаянные письма редактору.

Тук-тук нажмите Андервуд на синюю ленту, тук-тук-тук».

— Илья, не трогай машинку!

Куплены два стула с деревянными блестящими подлокотниками. Такие яркие ручки! С четко определенными прямыми углами!

Позже, когда мне подарили точилку, первым делом я вырезал несколько глубоких зазубрин в этих острых блестящих углах. На тот момент это была единственная возможность сразу проверить остроту нового ножа.

Купили заодно сервант (другое слово, уходящее в небытие). Люцида, очевидно, также является буфетом, в котором за теми же стеклянными дверцами на стеклянных полках стоит та же сервировка. Буфет также имел деревянную распашную дверь. Но меньше и выше.

Позади находилась загадочная площадка, стены которой украшали зеркала. В зеркалах отражались винные бутылки и хрустальные бокалы. Обычно отец покупал марочное крепленое вино в зеленых бутылках с цветными этикетками с золотыми тиснеными медалями.

Бренди — армянский пятизвездочный, а также с медалями. Бутылка «Столичная». Посольская бутылка. Шампанское. В общем, бутылок всегда было дюжина и больше. И все это, и бутылки, и бокалы с вином, играло и искрилось на свету. Искры также отражались в зеркалах и бутылках.

Этот загадочный район получил название «бар». И в моем детском сознании это всегда было связано с отпуском. Родители не поехали туда без причины. Если бар открылся, придут гости. Будут интересные беседы и вкусная еда. Очень вкусная еда.

— Илья, помоги мне салат разрезать!

Мои родители также купили блестящую решетку в коридоре и блестящий шкаф для моей комнаты. На шпалере лежали духи «Красная Москва» — запах, который мне показался лучшим в мире.

Когда в наших наборах была супница…

Фото pravmir.ru

И никакой косметики, представьте, этого не произошло. Папа со смехом сказал маме, когда друзья говорили ему на ухо:

— Ах, Арон Захарыч, вы нашли себе хорошую скромную жену. Молодой, но глаз не мажет.

Это шпалера. Но в блестящем гардеробе висел новый каракуль, который в моем детском восприятии сильно уступал старой кроличьей шубе моей мамы. Кролик был мягкий, его приятно гладить. Еще на полке стояла шкатулка с чешскими украшениями. Мама таких вещей никогда не носила. Но прекраснее этих чешских золотых бриллиантов, говорю вам, я их больше нигде не видел!

Помню, когда из Омска приехали родственники мамы, бабушка и дедушка, тети или дяди, шкаф превратился в шкаф, решетка превратилась в туалетный столик. Фужеры в буфете превратились в «рюмки», а сам шкаф — в «буфет». Для меня, шестилетнего ленинградского сноба, это была полная игра. Только вечная угроза трещин моей матери заставила меня замолчать.

— Илья, лучше остаться безграмотным, чем делать замечания старшим. Вы не можете придумать ничего страшнее этого!

А стол потом был куплен для большой полированной комнаты. Такой раздвижной обеденный стол покрыт толстым слоем краски. Ужасно блестит, как зеркало. И я долго бродил вокруг него, преодолевая соблазны. Но однажды он все еще не выиграл. Я нацарапал на нем иголкой слово «тупой». Потому что нельзя было не поцарапать что-то настолько яркое.

Читайте также:  Горькая правда о «мыслителях» с чувствительным сердцем

— Илья, оставайся в углу и думай!

Это был исторический уголок, в коридоре рядом с туалетом. О, как многие передумали.

А за этим выдвижным полированным столом устраивались семейные обеды по праздникам или только по воскресеньям.

Пришли родственники и друзья.

Пришел старый товарищ папы, Лев Иосифович Брон, с молодой женой Катей. Ну то есть Льву Иосифовичу было шестьдесят. Он был ровесником отца. Но он был маленьким, лысым, а значит, старым. А Кате сорок пять лет. Он был в штанах (ничего себе), и его волосы были рыжими от хны и вьющимися от бигуди. Совершенно не понимала, почему Катю шепотом называли молодой.

Для меня мама была молода в двадцать четыре года, а Катина — в сорок пять: это была уже идеальная старость. Но взрослые заявили, что она молода, и застряли.

Приехал папин начальник, грузин Зураб Шалвович, короткий, плотный, с веселым и мелодичным акцентом. Он был со своей семьей, женой Нателлой и сыном. Их сына тоже звали Илья. Зураб Шалвович научил меня говорить «ура» по-грузински. Так как букву «р» я не обрабатывал, а на демонстрации, сидя у папы на шее, очень хотел ее выкрикнуть, он посоветовал мне кричать «твое!» На грузинском. Я до сих пор не знаю, так это или нет.

Сколько бы я с тех пор ни встречал грузин, я все время забывал спросить.

— Илюшка, давай, говори «твое-а-а»!

Папина сестра, тетя Берта, приехала из Кишинева, высокая и красивая, как папа. Тете Берте совершенно не понравилась эта история про пятьдесят пять лет папе и восемнадцать мамы. Категорически. Каждый раз он подозрительно смотрел мне в глаза, внимательно изучал его, но, в конце концов, вынес оправдательный приговор:

— Нет, все еще очень похож на Арончика. Папа вылил!

Сын тети Берты, тоже Илья, дожил до тридцати пяти лет — доктор физико-математических наук. Чтобы стать врачом, ему удалось изменить в документах отчество «Исаакович» на «Иванович». Помогло. Илья Иванович жил в Петербурге и часто бывал. Они играли в шахматы с моим отцом.

Старший сын моего отца, Борис, приехал с женой и дочерью, моим братом по отцовской линии, на двадцать пять лет старше меня. Из-за проблемы с буквой «р» я назвал его «Дядя Бол, мой член». Почему-то все смеялись.

Вошел тесть Борина Самуил Максимович Залгаллер, красивый, широкоплечий, с зачесанными назад седыми волосами. Он даже не приехал, но прибыл на трофейном черно-хромированном мотоцикле BMW с коляской. В моих детских впечатлениях было что-то общее с этим байком, с отцовским «Андервудом». У них было что-то общее.

— Илюша, возьми лосины у Самуила Максимыча.

И я отнес эти грубые кожаные мотоциклетные перчатки к прикроватной тумбочке, от которой пахло бензином, ветром и потом. И я думал, что никогда не стану настолько глуп, чтобы ездить на мотоцикле.

Пришла и подруга мамы Раечки с подругой Аркашей. Райчка был высокий, с крутым боком, с пучком и оградой из черных колючих булавок. А Аркаша был стройным неряшливым парнем с большим носом и во всем ей подчинялся. Потом он уехал в Израиль, а Райчка осталась здесь, приехала одна, плакала.

В общем, в доме часто бывали люди, собирались вечеринки. Гостей встречали, гости были довольны, умели вкусно и полезно готовить и любили развлекать гостей. На мой взгляд, это понятие тоже ушло, или уходящее. Не просто «Я жарю твое мясо», например, или «Я налью тебе чаю». Но я приготовлю для вас много и разного, и от души, и начну радовать вас этим весь вечер с удовольствием.

Вы знаете, я помню этих неторопливых людей из семидесятых годов. Тихие речи. Шикарный и приятный тост. Неторопливые домашние анекдоты.

Это были люди особых дрожжей. Они выросли голодными в двадцатых годах. В начале 1930-х они пошли в колледж, потому что знали, что это единственный выход из бедности.

Затем пришла война и сломала все их планы. Они не были особыми героями. Но четверть века назад они победили, потеряли почти всех своих близких, а сами остались живы, чему потом были крайне удивлены. Все это время после войны они много и честно работали и были уверены, что заслуживают хорошей жизни.

Вы знаете, они стали особенными. Они были воспитаны. Они хорошо танцевали. Они умело обращались с женщинами. Кстати, у них была удивительно правильная интеллигентная речь, несмотря на провинциальное происхождение.

И, кстати, они честно читают все эти сочинения, собранные в несколько томов. Они могли сыграть за столом Лермонтова, Есенина или Некрасова. Симонов был его, его стихи были частью их жизни.

Читайте также:  Десять уроков жизни от Альберта Эйнштейна

Они пришли хорошо одетыми. Мужчины в костюмах. Их жены — с высокими прическами, в красивых платьях. Мужчины отодвинули стулья для своих дам и усадили их. Потом они сели, сели за этот блестящий раздвижной столик, где под скатертью в углу нацарапал «сумасшедший». Скатерть кладут себе на колени. Связали салфетки.

На этом столе было по три тарелки каждая: одна широкая, поверх салата, и одна глубокая сверху. А рядом — тарелка для торта.

А рядом с тарелками стояли тяжелые столовые приборы из мельхиора, которые мне пришлось отполировать содой, чтобы они засияли до прихода гостей. Ложкой поместили столовую справа и три ножа. А слева две вилки. Это были столовые приборы для салата, горячие тарелки и еще один нож для рыбы.

И каждому гостю были салфетки льняные того же цвета, что и скатерть льняная. Фужеры и бокалы были сделаны из хрусталя. Салатницы тоже сделаны из хрусталя. К тому же детей к взрослому столу не пускали. Потому что им это было бесполезно.

— Илья, что ты здесь делаешь? Иди, читай книгу!

И вот я вспоминаю, как мама подавала гостям суп в этой миске. Когда она сняла крышку с миски, все знали, что это куриный бульон, дымящийся куриный бульон с домашней лапшой, корнями и яйцом.

Буквально вчера мы с мамой замешивали крутое тесто, раскатывали его деревянной скалкой на тонкие листы, а затем нарезали лапшу широкими полосками. Никакая другая паста не может сравниться с домашней лапшой. Никто.

А к бульону, кстати, еще были пирожки с мясом и капустой. Каждому гостю на его тортовую тарелку были заранее выложены по два коржа.

И я помню, как маленький лысый Лев Иосифович Брон, выпив стаканчик «Амбассадор», схватил его ложкой горячего супа, сдобренного макаронами и яйцом, наклонился к папе и, собираясь послать ему торт, нарочно прошептал вслух:

— О, Арончик и твоя любовница Люси! Ах да, хозяйка.

И подмигнул маме.

И было видно, что папа безумно счастлив, и мама тоже, а вот Кати, жене Льва Иосифовича, не очень.

— Илья, иди в свою комнату, не слушай разговоры взрослых!

После супа, когда на кухню принесли глубокие тарелки, все принялись за салаты и закуски. Классическими были оливье и кальмары с рисом и жареным луком. А также крабы. Я обнаружил, знаете, время, когда вы делали салат с крабами, среди прочего, с крабами. Было очень вкусно.

Мех, конечно, тоже был. Мама добавила нам зеленое яблоко. Это была такая семейная тайна.

На столе были и маринованные грибы. А также яйца, фаршированные грибной икрой. Вы когда-нибудь ели яичные закуски с водкой?

А как насчет более прозрачного желе из белой рыбы с желтым глазком на белом ободке, алая морковь и зеленый горошек? Его украшали несколько листьев сельдерея.

К холодцу подали хрен, который папа выращивал и варил сам. Хрена всегда было два вида: в сметане и со свеклой. Каждый был в своей банке из одного чешского сервиза. Из-под крышки выглянула крохотная золотая ложечка. Гости взяли хрен ложкой и толстым слоем выложили поверх заливного. Толстым толстым слоем.

В общем, за столом было много рыбы. Папа работал в пищевом институте. Он был главным экономистом ЛенГИПроМясомолпрома, стоявшего в начале Московского проспекта, и часто ездил в командировки по стране. Поэтому на столе были дальневосточные золотые рыбки, черная икра и волжский осетр, палтус и сом из Мурманска или Архангельска.

Помню, как он прилетел с Камчатки на огромной чавычи. Это было соленое существо с хищной зубастой пастью и к тому же невероятно большого размера, значительно превышающего мой рост. Папа разрезал его на куски, сшил каждый кусок веревкой и подвесил к потолку на кухне, чтобы повесить. Огромный мясистый лосось чавычи источал совершенно неземной аромат.

Это были запахи далеких странствий, штормов и трудных промысловых предприятий. Я представил себе этих грубых людей в тяжелой одежде с сильными усталыми руками, которые тащат через океан многотонные сети, заполненные огромной блестящей красной чешуей чавычи. И ледяная волна беспомощно обрушивается на их решимость и храбрость.

С тех пор, признаюсь, я никогда не пробовала ничего даже отдаленно похожего на сушеную чавычу. Я тебя тоже подозреваю.

Еще мама приготовила пирог с сомом. Тесто — луковый слой — сомовый слой — луковый слой — сомовый слой — тесто. И это, я могу вам сказать, да. Сомовый торт — да! Нет ничего вкуснее. И гости всегда со мной соглашались в этом.

Еще на столе был нежнейший паштет и форшмак. Оба блюда приготовил отец. Он делал это так, как, вероятно, готовила его мать, погибшая во время блокады, Баба Сима. Он не крутил их через мясорубку, а долго-долго резал их стамеской в ​​такой деревянной корыте. Фактически, он нарезал все ингредиенты и, конечно же, взбил их вместе.

Читайте также:  Тонко чувствующим людям

Когда они закончили с закусками, уже бесполезные салатные тарелки и столовые приборы были убраны, и основное блюдо на празднике было принесено в комнату.

Конечно, это мог быть гусь с яблоками.

Гусь с Антоновкой. А?!

Папа держал Антоновку на даче почти до следующего лета. Перед праздниками ехали с ним поездом до Мельничного Ручья, от вокзала шли по тропинке мимо небесно пахнущих смолой спящих. За забором соседних домов, которые зимой пустуют.

В замерзшем доме, пахнувшем влажными обоями, они поднялись по скрипучей деревянной лестнице на чердак, откуда вытащили пару ящиков, завернутых в старые одеяла. Одеяла были развернуты. Под одеялами были обнаружены груды стружек, в которые надежно закопаны яблоки — идеальная антоновка, без единого пятна, просто переливающаяся нежной зеленью. Папа брал яблоко и подносил мне к носу той стороной, где лежала палка:

— Давай, дыши!

Антоновка пахнет Антоновкой. Это единственный запах во Вселенной.

Или это может быть пара уток с квашеной капустой. Или большой свиной окорок с косточкой, начиненный солью, перцем и чесноком. Это также могла быть баранина, источающая особый аромат ягненого жира, зелени и моркови, с которыми ее тушили вместе.

В этот момент наступит страшный момент, наступит тишина: но кто посмеет разделить принесенное блюдо? Папа принялся за работу, ловко управляя большой двусторонней вилкой и огромным ножом, раскладывая куски по кругу под одобрительный гул мужчин и слабый вопль осторожных женщин. Между прочим, я не помню, чтобы хоть одно слово кто-нибудь сказал за этим столом в те дни о фигуре или калориях.

После жаркого дня они обычно танцевали. Недавно была куплена новая полированная «Ригонда», модная магнитола от Рижского завода ВЭФ, в нее ставили пластинки. Не помню, чтобы слушал VIA, которые тогда были в моде дома. Помню, был Оскар Строк, помню, что был еще Утесов, Марк Бернес.

Папа был похож на Бернеса. Даже сейчас мои губы подергиваются, когда я чувствую:
Почему ты меня не встретил,
Молодой, нежный,
В те годы я был далеко
В те весенние годы?
Голова побелела
Что мне с ней делать?
Потому что ты встретил меня
Сейчас?

Любовь пятидесятипятилетнего и восемнадцатилетнего из провинции. Чье воплощение — наша семья. Любовь, которая закончилась восемь лет спустя со смертью моего отца.

— Илья, мальчики не плачут! Мальчики должны быть мужчинами!

Пока гости танцевали, мама убрала посуду и приготовила чай. Чаши были знаменитыми «золотыми маргаритками» Ломоносова. Каждой чашке и блюдцу дали одну и ту же золотую тарелку и, опять же, тяжелые чайные ложки из мельхиора.

Что ты ел на десерт?

Король каждой вечеринки — Наполеон и почти всегда безе.

Они привлекли меня к приготовлению сливок и безе: отделение яичных белков от желтков, а затем взбивание сначала яичных белков и, наконец, яичных белков с сахаром в взбитых сливках ручной работы. Это было именно так, как это называлось. Слово «миксер» тогда еще не существовало. А венчик для взбитых сливок представлял собой банку шириной 1 литр, к которой прикручивалась белая пластиковая крышка с бортиками изнутри и ручкой для закручивания снаружи.

После того, как безе было приготовлено, его раскатывали горкой, смазывая каждый слой заварным кремом, к которому добавляли грецкие орехи. Все это чудо было внесено в комнату и, к радости сидящих за столом мужчин, было громко объявлено его название: торт «Поцелуй хозяйки». Мужчинам это понравилось.

Пили чай медленно, хвалили саму хозяйку, поднимали бокалы со сладким вином. Мужчины пили бренди.

Мы допили чай и начали готовиться. Хозяева старались удержать гостей. Постепенно вставали гости, благодарили пропавших без вести.

Мы с папой отнесли посуду на кухню. Мама вымыла звенящую посуду. Затем наступила тишина. Мама вытерла фартуком мокрые руки.

— Илья, спать!

Родители сидели в креслах за стеной и обсуждали накануне вечером. Слушая их приглушенные голоса, я заснул.

Эта чаша, знаете ли, долгое время хранилась в нашей семье. И еще он оказал нам особую услугу. Когда вскоре умер папа, а мы с мамой почти остались без средств к существованию, однажды, по какой-то причине приподняв крышку, мама нашла нам сто рублей — тайник, который папа оставил, когда уходил из дома время в больнице.

Интересно, что должно произойти, чтобы снова начать подавать суп в миске? Наши дети, которые еще более поспешны, чем мы, точно не будут. Может внуки?

Сейчас этих людей семидесятых уже нет в живых. Остались только мы. Кто тогда были детьми. То, что родители тогда не оставили за столом, потому что нам это было не нужно.

И я, вы знаете, когда у меня сегодня гости, нет, нет, и я сделаю особый тост за детей. В том смысле, что мы их пьем. Чтобы потом было о чем вспомнить и о чем поплакать. Потому что, когда мы умрем, они сядут за этот стол после нас.

Автор — Илья Забежинский

Рейтинг
( Пока оценок нет )
Понравилась статья? Поделиться с друзьями: